— Прикончим его!

И, прицелясь в распростертого на полу горемыку, нажал курок пистолета. Собачка слабо и сухо щелкнула. Вдохновленный примером, выпалил и я. Ружье, поскольку оно оказалось кремневым, дало искру, повергнув меня в изумление.

Тут Ле Пуатвен вполне серьезно задал нам такой вопрос:

— А вправе ли мы убивать этого человека?

— Но ведь мы осудили его на смерть! — с недоумением в голосе воскликнул Сорьель.

Ле Пуатвен продолжал настаивать:

— Штатских расстреливать не полагается; его следует отдать в руки палача. Так что давайте отведем его в полицию.

Такая мотивировка показалась нам убедительной. Старика подняли и, поскольку идти он не мог, уложили на доску от стола для муляжей, крепко-накрепко привязав к ней; мы с Ле Пуатвеном несли его, Сорьель, вооруженный до зубов, замыкал шествие.

У полицейского участка нас остановил часовой. Вызванный им начальник узнал нас и, будучи постоянным свидетелем наших затей, дерзких шуток и немыслимых безумств, лишь посмеялся; нашего пленника он взять не захотел.

Сорьель вздумал было настаивать, но офицер сурово посоветовал нам не подымать шума и отправляться домой.

Отряд вновь двинулся в путь и вскоре вернулся в мастерскую.

— Что же нам делать с вором? — спросил я.

Ле Пуатвен, расчувствовавшись, стал нам доказывать, что бедняга, должно быть, страшно устал. Действительно, все еще связанный и прикрученный к доске, с кляпом во рту, он выглядел так, словно был при смерти.

Тут и я испытал вдруг прилив неистового милосердия, милосердия пьяницы; вынув кляп у него изо рта, я спросил:

— Ну что, старичок, как дела?

— Да уж хватит с меня, черт побери! — простонал он.