– Цыц, ворюга… Зачем пожаловал?

– Пришел договориться насчет дочери…

– С таким, как ты, только и договариваться! – А вот представь себе! Ради дочери…

– В суд обращайся…

– Пойду и в суд, когда ничего не останется…

– Пусти его, – крикнул Илеш сверху.– Пусть войдет!

Всех собери, трус. Ну что ж, посмотрим, надежна ли твоя крепость. Ничего, придет и мой час, и тогда не помогут тебе ни легавый, ни толстые стены.

Вошли в комнату и расселись – кто на диване, кто в креслах. Легавый сел рядом с Саидом, теребя четки. Открыли окна, и в комнату ворвались свет и мухи. На голубом ковре чернели прожженные дыры. На стене большой портрет – Илеш стоит, опираясь на тяжелую трость. А вот и он сам – огромная бочка в просторной галабее, широкое лицо, тяжелый мясистый нос с переломанным хрящом, квадратная челюсть нависла над двойным подбородком, – прикидываясь спокойным, протянул руку.

– Ну поздравляю…

Воцарилось тягостное молчание. Тревожными стали взгляды. Илеш заговорил первым:

– Что было, то быльем поросло. Подумаешь, великое дело! Случаются вещи и похуже. Ну, были друзьями, а потом разошлись… И вообще, в своем позоре каждый виноват сам…

Саид следил за ним горящим взором. Мускулистый, поджарый, он в этот миг походил на тигра, который вот-вот кинется на слона.

– Вот именно, в своем позоре каждый виноват сам…– повторил он.

И разом впились в него глаза. Руки легавого, перебиравшие четки, настороженно застыли. И Саид поспешно добавил.

– Да нет, в общем-то, ты прав. Я во всем с тобой согласен!

– Хватит ходить вокруг да около,– раздраженно перебил легавый.– Ты о деле говори!

– О деле? – Саид слабо усмехнулся.– С какого же дела начнем?

– С какого начнем, тем и кончим. Одно у тебя здесь дело – дочка твоя.

А жена, а деньги мои, паршивый пес? Ну погодите, погодите… Гляди мне в глаза. Ничтожество, жалкий слизняк, жук навозный… Горе тому, кто пляшет под дудку бабы. Но пусть они думают, что он согласен. Он кивнул. Один из подлипал сказал: