Посреди улицы был колодец с воротом. Рядом — скамейка. Уселась я на эту скамью. Поставила корзину, положила мешок. Козочки возле меня. Я им укрыла головы полами пальто. Сижу, дрожу и страдаю про себя. Жалко мне и людей с детьми из города, и себя жалко. Сижу, проклинаю Гитлера. «Подожди, — шепчу, — получишь от нас, за всё получишь!» А кругом тишина. Даже жутко, до чего тихо. Вдруг слышу, где-то дверь пропела. Потом шаги. Кто-то тяжело топает сапогами. Фонарик вдалеке засветился и погас. Поближе вспыхнул, и снова темнота. Шаги ближе, и ведро поскрипывает. Значит, в нашу сторону идет человек. Подходит к колодцу. Вижу, военный. Подошел, остановился шагах в трех, свет фонаря на меня направил и замер. Удивляется, наверное: что это за фигура с козами? Спрашивает:

— Ты что это здесь?

Я всё объяснила, откуда взялась и что нас с козами никуда в дом не пускают.

Военный помолчал, потом говорит:

— Что же, так и станешь тут сидеть всю ночь?

— Что же делать, — отвечаю. — Просижу как-нибудь.

Покрутил он ворот. Набрал воду, перелил в свое ведро.

— Пошли со мной. Я тебя устрою на ночь. Притулю как-нибудь. Пошли, пошли…

И верно, пристроил в избе, где ночевал сам. В сенях мы приткнулись. Там широкая лавка была, я на ней уселась. Козочки рядом. Только я задремала, дверь в избу отворилась. Я испугалась, вскочила. Ничего, кроме света фонаря, не вижу, а кто-то говорит:

— Ты чего это дрожишь?

И осветил себя. Здоровенный, небритый, и гимнастерка расстегнута на верхнюю пуговицу. Вижу, в руке его котелок, а в нем ложка.

— Голодная, поди, — говорит. — На вот, поешь каши. Хоть и простыла — всё еда.

Сунул мне котелок и ушел, загасив фонарик. Вот так, а я еще боялась его.

Утром, как увидела в двери меж щелей на улице свет, скомандовала своим козам:

— Всё! Пошли!

Из деревни вышли, солнце из-за горизонта поднялось.