Не знаю, сколько прошли. Солнце дошло до выси и поплыло вниз. Грело меня сперва справа, а потом уже в спину стало жарить. По пути покормила козочек. Всё же ноша, думаю, станет легче. Кур боялась кормить. Выскочат — не поймаешь. Хватит, я погонялась за ними.
До деревни, где мы с тетей пристроились, оставалось, наверное, километра четыре. Вдруг вижу, навстречу кто-то идет, похоже тетка. Сблизились — и верно она! А тетя, как увидела меня, бегом к нам. Подошла — и сказать ничего не может. Плачет и вытирает глаза краем платка. Потом уж говорит:
— Ты чего же это такое наделала, Надежда! Побить тебя мало. В городе война, а она туда за живностью… Мы тут не знали, что и думать… Дядя на меня: «Это ты ее проморгала! Иди теперь, ищи. Найди мне, чтобы живую и целую…» Вчера, как люди стали приходить из города, — я ко всем: не видели ли?.. С утра сама за тобой пошла. Иду и реву. Ой, Надежда, Надежда!.. Слава Богу, хоть живая!..
Тетя сняла с меня ношу и переложила себе на плечи. Спрашивает:
— Там что у тебя?
Я рассказала. Она даже ахнула от удивления.
— Ну и ну, — говорит. — Ты бы чего ценного захватила. Дом брошен, а она брюквы для козочек!
— Так как же, тетя, — оправдываюсь я. — В дороге-то их надо было кормить, иначе, может, и не дошли бы. Жалко. Они же не понимают, что война.
Тут тетя пригляделась ко мне.
— А это у тебя что такое, откуда?
Я взглянула вниз и сама ничего не могу понять. Мое новое пальто, которое мне сшили весной, в нескольких местах прожжено насквозь до ватина. Черные дырки. Будто на мне тлели угли. Ничего я не помнила такого. До сих пор не знаю, откуда и взялось.