А тут к концу лета и вовсе письма из Ленинграда перестали приходить. Но я всё писала маме и писала. Стали говорить, что немцы уже под самым Ленинградом и что город окружен. Потому и нет оттуда почты. Правда, по радио из Ленинграда передавали музыку и читали стихи. Я послушаю, и на душе легче. Значит, мама там и ничего с ней не случилось.

У нас всё еще было тихо. Фронт остановился километров за сто пятьдесят. Дальше фашистов не пустили. Столько они потеряли танков и солдат, что дальше идти не могут. Я надеялась — вот скоро отгонят гитлеровцев от Ленинграда и я поеду домой.

Начались налеты и на наш городок. Прилетали чаще днем. Зенитки как залают, залают. Смотришь в небо — снаряды высоко разрываются белыми облачками. Тут и немецкий самолет увидишь. Страшно мне почему-то не было. У нас в саду была вырыта щель, чтобы прятаться, но мы не прятались. Тете было некогда, а я ни за что не хотела в щель. Зачем мне?! Если и взрывались бомбы, то далеко от нас. Зенитки стреляли так громко, что мы и взрыва бомб не слышали.

Так и жили мы. На войне не на войне и не по-мирному тоже.

Но вот и осень наступила. Приезжает дядя как-то днем с подводой и говорит, чтобы мы с тетей немедленно собирались. Он нас отправляет в деревню к своей сестре, которая живет в двадцати пяти километрах от города. Дядя объяснил, что фашисты прорвали фронт и движутся сюда. Что вот-вот начнется страшная бомбежка и обстрел и что он не имеет права рисковать нашими жизнями. Дядя говорит:

— Город фашистам, конечно, не сдадут, но бой тут будет жаркий и на щель, что у нас в саду, нечего надеяться.

Тетя запротестовала:

— Как же я брошу свое хозяйство? Да и ты как же один?

— Я от своей фабрики никуда не имею права уходить, — сказал дядя. — А вам оставаться необязательно. Может быть, это всего на день, на два. Как стихнет, я сам приеду за вами.