Взлетали корни. Скрюченный червяк, схваченный грубыми пальцами, слепо извивался на солнце. Внезапно все потайные углы долины наполнились ветром, голосами корней, дыханием дольних небес. Не только мандрагора кричит – свой выкрик есть у каждого корешка, и каждый выдранный стебель плакал, как ребенок. В деревне за холмом ветер неистовствовал, в садах на бельевых веревках плясало белье. Женщины, несущие во чреве, склоняясь над дымящимися лоханями, ощущали непривычные толчки. В их жилах, костях, тесноте плоти жизнь продолжалась с отдельным календарем и климатом, подобно календарю тесной долины, замкнувшей дом в кольцо зелени.

Шар, как отверстая могила, отдавал миссис Оуэн своих мертвецов. Она смотрела на губы женщин и на волосы мужчин, когда те входили в пятно на поверхности хрустального мира. Вдруг образы унеслись прочь, и перед нею встали пустые очертания холмов. По тропам в невидимую долину спускался человек в черной шляпе. Сделай он еще несколько шагов, он бы упал к ней в подол.

– Поверху идет человек в черной шляпе! – крикнула она в окно.

Оуэн улыбнулся и продолжал полоть сад. В этот момент преподобный мистер Дэвис заблудился. Блуждал он все утро, теперь заблудился окончательно и встал в растерянности под деревом у края холмистой гряды. В ветвях свистел мощный ветер, могучая серо-зеленая земля тревожно колебалась у него под' ногами. Куда он ни оборачивался, холмы рвались вершинами к небу; где бы ни пытался укрыться от ветра, его гнала тьма. Чем дальше он шел, тем непонятней становился пейзаж, вздымаясь до чудовищной высоты и опадая в долину размером с ладонь. Деревья перемещались, как люди. По странному совпадению он вышел к краю долины, когда солнце было в центре небес. От края до края горизонта раскачивался широкий мир, а он стоял под деревом, глядя вниз. В саду посреди полей стоял домик. Вокруг бушевала долина, ветер набрасывался на него с кулаками, но дом стоял. Мистеру Дэвису почудилось, будто громадной птицей домик перенесен из деревни и брошен в центре буйной Вселенной.