"Что случилось?"

"У меня известия от Тамары Рахель — от Тамары. Она жива".

Герман ничего не ответил. В глубине души он не исключал возможности того, что подобное случится, поэтому он не был потрясен.

"А дети?", — спросил он.

"Детей больше нет".

Герман долго молчал. Шутки, которые играла с ним судьба, были такие прихотливые, что теперь ничто уже не могло удивить его. Он услышал свой голос: "Как это может быть? Есть свидетель, который видел, как в нее стреляли — как там зовут этого свидетеля? Я забыл имя".

"Да, верно — в нее стреляли, но она осталась в живых. Она сумела бежать и спряталась в доме ее друга, гоя. Потом она пробралась в Россию".

"А где она теперь?"

"Здесь, у меня дома".

Снова молчание повисло между ними. Потом Герман спросил: "Когда она приехала?"

"Она здесь с пятницы. Она просто постучала в дверь и вошла. Мы обшарили весь Нью-Йорк, разыскивая тебя. Минутку, я позову ее к телефону".

"Нет, я сейчас к вам зайду".

"Что? Ну…"

"Я сейчас к вам зайду", — повторил Герман. Он хотел повесить трубку, но она выпала у него из руки и повисла, качаясь на проводе. Ему казалось, что из нее еще доносится голос реба Авраама Ниссена. Он открыл дверь телефонной будки. Он уставился на стойку, за которой женщина, сидя на высоком стуле, тянула что-то через трубочку, в то время как мужчина придвигал к ней печенье. Она кокетничала с мужчиной, и все складки ее красноватого напудренного лица улыбались ему с унижением и мольбой, присущим тем, кто уже не может требовать, а может только просить. Герман повесил трубку, вышел из телефонной будки и направился к двери.