Ядвига озабоченно покачала головой. Он глотает, не прожевывая. И хотя времени у него еще много, он озабоченно смотрит на часы. Он сидел на краю стула так, как будто собирался вскочить. Глаза его, казалось, смотрели на что-то, что находилось за стеной.

Внезапно он сбросил с себя это настроение и сказал: "Сегодня вечером я буду ужинать в Филадельфии".

"А с кем ты будешь ужинать? Или один?"

Он перешел на идиш. "Один. Что ты выдумываешь! С царицей Савской я буду ужинать. Если я торгую книгами, то ты жена папы римского! Этот рабби, на которого я работаю — ну да, если бы его не было, мы бы умерли с голоду. А та женщина в Бронксе — совершеннейший сфинкс. Чудо, что я не свихнулся с вами тремя! Пиф-паф!"

"Говори так, чтобы я тебя понимала!"

"Почему ты непременно хочешь понимать меня? Кто много знает, у того много горя", — как сказано у Экклезиаста. — Правда все равно выйдет на свет — пусть не в этом мире, а в том, если предположить, что от наших бедных душ что-нибудь останется. А коли нет, нам придется перебиться без правды…"

"Еще кофе?"

"Да, еще кофе".

"Что пишут в газете?"

"О, они договорились о прекращении огня, но это ненадолго. Скоро они снова начнут воевать — эти быки рогатые. Им все мало".

"А где это?"

"В Корее, в Китае — где угодно".

"По радио сказали, Гитлер еще жив".

"Даже если один Гитлер мертв, миллион других готов занять его место".

Мгновенье Ядвига молчала. Она оперлась на щетку, которой подметала пол. Потом сказала: "Соседка со светлыми волосами, которая живет на первом этаже, говорит, что если б я работала на фабрике, то зарабатывала бы двадцать пять долларов в неделю".