Толстяк больше не был Хуансито Красавчиком (куда там!), он стал сеньором Ваттеоне – всеми уважаемым сеньором! – разжиревшая карикатура на самого себя в те золотые времена, вдруг вспомнившиеся ей с отвращением; дураки, хамы, бедные донжуаны кабаре, ее нищего царства; преподаватель Пепе Сьесо, слюнявый Салданья, метис Авалос (дон Мартин Авалос со своими стихами и текстами танго) – и Красавчик, мой милый Хуан.

– Сколько же лет мы не виделись, черт возьми! Скажи, ты ведь уезжала?

– Я нечасто бываю в центре, – ответила она, растирая пальцем по столу хлебную крошку.

– А как ты жила все это время? – снова спросил он и только потом подумал: а стоит ли спрашивать? Все и так ясно: совершенная развалина, полный крах и никаких надежд. Пока Нелли допивала виски, Ваттеоне, украдкой поглядывая на нее, сказал: – Я думал, ты уезжала.

– Уезжала? Куда?

– Ну откуда мне знать! В Бразилию, например, с твоим покровителем. По крайней мере так я думал.

Она махнула рукой. Последние месяцы с Салданьей были самыми тягостными. Страшно вспомнить, сколько всего обрушилось на ее голову, когда старый распутник вдруг вообразил, будто слышит далекую музыку, и тогда он застывал в немом восторге, а потом до смерти пугал ее припадками: хохотал, кричал, кашлял, плакал, ни с того ни с сего принимался болтать по-французски, пока наконец из Бразилии не налетели наследники и не увезли его, сначала изрядно попортив ей жизнь; в результате от всей этой истории Нелли не перепало ровным счетом ничего, кроме неприятностей. А теперь еще этот идиот, тоже хорош: «Твой покровитель…» Господи, до чего же идиот!… Ей вспомнилось, на какие уловки шел Красавчик, какие глупые сцены ревности ей закатывал – прямо как в театре a la finale

– Ну ладно, – не отступал Ваттеоне, – но скажи, чем ты занимаешься, чем живешь? Если не бываешь в центре, то где же тогда?

Он старался угадать, какую жизнь ведет Нелли теперь.