Бернардина была свободна. Не было никого, кто надзирал бы за каждым ее шагом, — ни матери, ни старой тетки, ни гувернантки.
Она наслаждалась в полной мере своей свободой, беззаботно отдавалась любви, была счастлива и хорошела день ото дня. У нее был тот чарующий смех, тот живой блеск глаз, какие бывают только в юности, хранящей блаженную тайну, — та вольная, дикая грация движений, которая напоминает бег водяного потока и в которой чувствуется дыхание весны.
Я знал ее девушкой, и я был поражен, когда встретил ее однажды в Париже.
Она была замужем всего четыре года, но постарела лет на тридцать.
Рождение первого ребенка унесло ее молодость и красоту. Возможно, причиной этого было что-то еще.
Она вышла замуж потому, что этого желал ее отец, и потому, что она хотела стать замужней дамой.
Граф Рустан, ее муж, был дипломатом. У него было очень много орденов и очень мало волос на голове, но зато великолепные английские бакенбарды. Он был старше ее на двадцать лет, имел наружность вельможи, — знатный барин, элегантный, холодный, скупой на слова и решительный в движениях. Он никогда не улыбался. У него не было никаких страстей. Посещал ли он Жокей-клуб, вел ли игру, содержал ли дорогую красавицу, присвоившую себе сначала состояние, а потом и имя одного румынского князя, держал ли скаковых лошадей, — все это он делал только потому, что это было принято, что этого требовал хороший тон.
Бернардина же приобрела одну дурную привычку. Она почти беспрестанно зевала. Даже на первом представлении «Прекрасной Елены» я видел, как она зевала. Даже во время обсуждения со своей портнихой нового sortie de bal…
Она заметно выросла. Прежде она была среднего роста, теперь же стала длинной и худой. Когда она появлялась в декольтированном платье, ее плечи торчали, как два вопросительных знака, а тонкие руки казались длинными. Румяна не могли скрыть коричневых пятен, которыми было усеяно все ее лицо, напоминавшее погребенную шесть тысяч лет тому назад египетскую принцессу. Глаза ее тускло мерцали, как потухающий свет ночника, а в улыбке было что-то жестокое и вымученное в одно и то же время.