Граф по отношению к жене был сама учтивость, у нее же были для него только отрывистые полуслова, только резкие, нетерпеливые движения, только злые взгляды.

И эта женщина была безупречно добродетельна. Ей нельзя было сделать ни малейшего упрека — о ней вообще ничего не говорили.

Ее как будто и не существовало. На ней иногда замечали роскошный туалет, дорогие меха — ими любовались, но ее саму при этом не видели.

Я встретил ее как-то раз верхом в Булонском лесу. Она прыгала в седле, как обезьяна на спине пуделя. Это была конченая, совсем конченая женщина, и при этом та самая, которая некогда доставляла мне такое же наслаждение, как статуи Кановы, как картины Тициана, как римские элегии Гете!..

Невозвратное прошлое!

Через двадцать лет на одном богемском курорте я встретил графиню, успевшую за это время овдоветь. Я не сразу узнал ее. Это было вечером на гулянье. С ней произошла новая метаморфоза — я не узнал бы ее совсем и прошел бы мимо, если бы она не остановилась и не заговорила своим звонким голосом.

— Что вы здесь поделываете, сумасшедший вы человек? — воскликнула она, обратившись ко мне, а я изумленно уставился на нее, словно на привидение.

На этот раз она оказалась, наоборот, помолодевшей, — никто не дал бы ей теперь больше тридцати лет, а между тем, ей было сорок. Но она пополнела и повеселела — и то и другое молодит.

Теперь она была, в сущности, гораздо красивее, чем в девичестве. Та самая природа, которая становится к осени вакханкой и разукрашивает себя виноградными лозами, даже слишком расточительно снабдила эту зрелую женщину всеми теми чарами, которые способны увлечь Рубенса.