Потому, что ее роман так неудачно окончился и в ее жизнь больше не пойдет настоящая любовь. Она никогда никого не будет любить так, как Артура. Он был слишком обворожительный, слишком чудесный. Всегда, всегда, где бы она ни очутилась, за кого бы ни вышла замуж, его образ будет неотступно преследовать ее, его она будет любить, ему будут предназначены все поцелуи. Шерли приложила к глазам маленький носовой платок, прижалась лицом к окну и стала пристально всматриваться. Когда показались первые дома Лэтонии, она подумала (так сильна была в ней романтика): «А что, если Артур вернется когда-нибудь — или сейчас»! Вдруг, случайно или намеренно, он сейчас здесь, на станции, встретит ее и успокоит ее измученное сердце. Он прежде встречал ее там. Как она кинется к нему, положит голову ему на плечо, навсегда забудет о существовании Бартона, о том, что они расставались хотя бы на час! О, Артур, Артур!

Но, нет, нет; вот и Лэтония, вот виадук, длинные улицы, автобусы с надписями «Центр» и «Лэнгдон-авеню», убегавшие назад в большой город. А за несколько кварталов, на тенистой Битьюн-стрит, еще более чем всегда мрачной и однообразной, — домик ее родителей.

Она чувствовала, что вся рутина этой старой жизни — предобеденная косьба лужаек, сплошь одинаковые подъезды — завладела ею теперь еще сильнее, чем когда-либо прежде. Скоро наступит время, когда Бартон будет уходить на службу и возвращаться вечером, как сейчас уходят и возвращаются ее отец и она сама, когда она будет вести хозяйство, стряпать, стирать, гладить и шить для Бартона, как теперь это делает ее мать для ее отца и для нее. А той любви, какой ей хотелось, не будет. О, ужасно! От этой жизни ей не уйти, хотя теперь она еще с большим трудом переносит ее, едва выдерживает каждый час. И все же она должна, должна ради... ради... Она закрыла глаза и задумалась.