Днем, пока она работала в магазине, разразилась снежная метель, и земля покрылась белым ковром. Когда она возвращалась со службы, все соседние дома, в которых сквозь занавеси и закрытые ставни пробивался свет, казалось, выглядели симпатичней, чем когда-либо прежде. Она торопливо вбежала домой, зажгла в гостиной большую лампу с красным абажуром, которую считала единственной у них изящной вещью, поставила ее между пианино и окном, расставила стулья, а затем принялась поспешно прихорашиваться. Ради него она вынула свое лучшее домашнее кисейное платье, сделала себе прическу, которая, по ее мнению, ей больше всего шла — и которой он еще не видел, — попудрила щеки и нос, подвела глаза, как делали некоторые ее сослуживицы, надела новые туфельки из серого атласа и, принарядившись, стала нетерпеливо ждать, не в силах что-либо есть, не в силах думать о чем-нибудь, кроме него.

Наконец, когда она уже начала волноваться, что Артур не придет, он явился и с лукавой улыбкой обратился к ней:

— Привет! Здесь-то вы и живете? Я заблудился. Бог ты мой, да вы вдвое милее, чем я думал! Ведь так?

А потом в маленькой передней он обнял ее и целовал в губы, она же делала вид, будто отталкивает его, сопротивляется, и говорила, что ее родители могут услышать.

А после — комната, и он в красном свете лампы, его бледное красивое лицо при этом освещении казалось еще красивей! Он усадил ее рядом с собой, завладел ее руками и стал рассказывать о своей работе и мечтах, о всех своих планах на будущее; и тогда она почувствовала непреодолимое желание разделить такую жизнь — его жизнь, принять участие во всем, что бы он ни надумал делать; однако она с болью подумала, захочет ли он этого: он казался таким молодым, мечтательным, честолюбивым, гораздо моложе и мечтательней ее, хотя на самом деле был несколькими годами старше.