Она ответила:
— В среду вечером, — а потом написала на клочке бумаги свой адрес и дала ему.
Но каким далеким прошлым все это кажется сейчас!
Этот дом, теперь такой печальный, казался в вечер его первого посещения таким романтичным; и гостиная с ее банальной обстановкой и — позже, весной — веранда, окруженная разрастающимся виноградом, и майские лунные ночи. О, лунные ночи в мае, июне и июле, когда он был здесь! Сколько ей приходилось лгать Бартону, чтобы сохранять вечера для Артура, а иногда и Артуру, чтобы не допустить его встречи с Бартоном. Она никогда не говорила Артуру о Бартоне, потому что... потому что... да, потому что Артур гораздо лучше, и в то же время (теперь в этом можно признаться) она не была уверена в долговечности чувств Артура и даже в том, что он их вообще питал. А тогда... тогда, если быть откровенной, и Бартон мог оказаться достаточно хорош. Она вовсе не стала ненавидеть его, потому что встретила Артура, — ни в коем случае. Он все еще отчасти нравился ей: он был такой добрый и доверчивый, такой печальный и справедливый, относился к ней, конечно, гораздо внимательнее, чем Артур. Она хорошо помнила, что до появления Артура Бартон казался ей вполне подходящим человеком. Он исполнял все ее желания по части развлечений, навещал ее, и — что Артур делал редко — постоянно доставал ей билеты в театр, приносил цветы и конфеты; и хотя бы только за это она не могла перестать немножко любить и жалеть его. Наконец, как она уже призналась себе, если Артур покинет ее...
Разве его родители не живут лучше, чем ее?.. И разве он не занимает хорошего для своих лет положения; сто пятьдесят долларов в месяц и уверенность, что в будущем будет больше? Незадолго до встречи с Артуром эта сумма казалась ей вполне приличной, во всяком случае, достаточной, чтобы прожить двоим, и она думала, что рано или поздно ей придется испробовать это на опыте... Но теперь... теперь...
Этот вечер его первого посещения — как хорошо она помнила его, как изменилась и наполнилась чем-то необычным комната, соседняя с той, где она сейчас сидела; изменился и подъезд, обвитый засохшим, потерявшим листья виноградом; и даже улица, мрачная, банальная Битьюн-стрит.