Отчаяние охватило город. Дела Кечкемета шли с каждым днем все хуже и хуже. Суды бездействовали с той поры, как отменили ярмарки, поскольку негде стало ловить судей: в Кечкемете были в обычае так называемые "ловленные суды", составленные в принудительном порядке из приехавших на ярмарку иноземцев

Народ начал вслух высказывать свое недовольство:

- Или уходить нам всем отсюда, или помирать... Только дальше так жить нельзя!

- Надо что-то предпринять.

- Но что? Самим же нам не прогнать турок, коли даже императору это не под силу!

Однажды, когда озабоченные сенаторы совещались в ратуше, услышали они - кто-то кричит им с улицы в окно:

- А я вам говорю, господа, не прогонять турок надо, а, наоборот, призвать их в Кечкемет!

Сенаторы повернулись на голос:

- Кто посмел так говорить? Кто этот безумец?

- Сын портного Лештяка!

- Да как он смеет вмешиваться в наши разговоры? - возмутился сенатор Мартон Залади и, подозвав гайдука, тут же приказал: - Прикрой-ка, милый, окно!

Зато Габор Поросноки вскочил со своего стула, словно подброшенный неведомой силой, и закричал:

- Неправильно делаешь, что парня прогоняешь! Надо выслушать его.

Серьезные отцы города покачали головами, но не решились возражать самому почтенному из сенаторов. Только Криштоф Агоштон проворчал:

- Отец - дурак, и сын в него. Школяра на консилиум приглашаем. Уж он-то даст вам консилиум, - сам недавно получил!

- Что такое? - поинтересовался любопытный Ференц Криштон.

- Consilium abeundi, ха-ха-ха! Выгнали его из Надьварадской семинарии. Пусть, пусть он вам совет даст! И так у нас с вами, господа, не бог весть какой авторитет, а после этого и вовсе не будет!