Он перестал прикидываться слепым, велел ей сесть и пожаловался: вот всегда так, в каждом провинциальном городе обязательно найдется слишком уж чувствительная душа, которая испортит ему всю обедню. Но потом растрогался, видя, как она стоит в ложе, простирая к нему руки и бросил ей одну из роз, а потом продолжал плакаться на свою судьбу. Так вот, на этом актере и были красные штаны с черной полосой под коленками.

— Но у этого на штанах нет черной полосы.

— Значит, он не тот актер.

Человека застрелили, когда он собирался перескочить через невысокую каменную ограду у спуска к реке, и он упал, замертво неподалеку от смоковницы. Капрал прострелил ему ногу, а стражник по прозвищу Ветеран попал ему в грудь — беглец повернулся к ним лицом, когда ему крикнули: «Стой!» Качнулся вперед, прижал руки к груди, упал на колени, еще попробовал подняться, потом раскинул руки и упал ничком. Теперь он лежал у самой ограды, уткнувшись открытым ртом в свежеразвороченную землю возле кротовой норы, прорытой, как видно, утром того же дня. В лучах заходящего солнца огнем вспыхивали блестки слюды на камнях ограды. Капрал прикладом карабина и ногой перевернул труп. Да, конечно, иностранец. Если б его обыскать, наверно, нашли бы какую-нибудь бумагу, где написано его имя, вон и в синем пиджаке есть карманы, и в штанах. Но это уж дело судьи.

— А на другой день никто из местной знати в театр не пошел, из-за того что этот актер бросил цветок Кукле, она ведь отпетая шлюха, нацепит шляпку с перьями и шастает по бульвару.

Может, у него такое имя, что ни прочесть, ни тем более запомнить. Надо, чтоб все иностранцы, какие приезжают в нашу страну, называли себя каким-нибудь христианским именем из двух слогов. Ей-богу, нужен какой-то общий язык для всех имен!

На грудь незнакомца сели две зеленые мухи, привлеченные вытекшей из раны и уже свернувшейся кровью. Еще одна муха, побольше, темно-синяя, ползала по лицу умершего, задерживаясь у тонких губ, летала над открытыми глазами, но сесть на них не решалась.