— А ты бы их узнал?

Нет, пожалуй, никто на свете не узнáет своих костей. Мария уснула, убаюканная запахом айвы и голосом Паулоса, и то, и другое поддерживало ее дух, сливаясь в нерасторжимое единство.

На третью ступеньку взобрались две крысы, привлеченные запахом молока. Стали на задние лапки и принялись лакать, опуская острые язычки в молоко. Двери продолжали сами по себе захлопываться одна за другой, тысяча четвертая после тысяча третьей и перед тысяча пятой. Пауки деловито ткали прочную паутину, оплетали ею наглухо закрытые двери. Мухи — зеленые, синие и с продолговатым черно-желтым полосатым брюшком — вились в воздухе, ждали, когда же пауки закончат свою работу. Лес понемногу исчезал, дома возвращались на свои места по обе стороны улицы и вокруг площади. От леса остались лишь раньше времени увядшие листья, ветер гонял их с места на место. Время от времени вспыхивал огонь маяка, освещая кирпичи башни, почерневшие от дыма, который подымался из труб по соседству.

— Но где же красные штаны? — спросил комиссар.

Голые ноги мертвеца слепили белизной. Лицо было прикрыто веткой смоковницы.

— Красные штаны могут оказаться совершенно необходимыми для установления личности покойного.

Капрал рассказал помощнику судьи, как незнакомец вышел из-за смоковницы, показал место на замшелой ограде, где он оперся рукой, готовясь перепрыгнуть через нее.

Ветеран отыскал Бродягу в зарослях дрока, на нем были красные штаны, они-то его и выдали. Бродяга в эту минуту облегчался, надеясь получить обратно проглоченную монету.

— Достаточно было первого выстрела, пуля перебила ему левую ногу. Останься он в живых, за все бы расплатился. А теперь что с него возьмешь? Разве что золотой зуб.