– Скажи, Ре-диез, ты будешь одеваться? Я оделся в один миг, хотя и бессознательно. Мэтр Эффаран помогал мне, а все, что он делал, он делал быстро.

– Пошли! – сказал он, взяв свой фонарь.

– А где родители? – спросил я.

– Они уже в церкви…

Я удивился, что они меня не подождали. Наконец мы вышли. Дверь открылась, потом захлопнулась за нами, и вот мы на улице. До чего же холодно! Площадь была совсем белой, а небо усеяно звездами. В глубине площади на фоне темного неба выделялась церковь с колокольней, верхушка которой казалась освещенной звездным светом. Я шел за мэтром Эффараном, но вместо того, чтобы двигаться прямо к церкви, он сворачивал то на одну, то на другую улицу, останавливался перед домами, и двери сами собой распахивались перед ним. Оттуда выходили мои товарищи в праздничной одежде: Хокт, Фарина – все те, кто пел в хоре. Потом настала очередь девочек, и первой вышла моя маленькая Ми-бемоль. Я взял ее за руку.

– Мне страшно, – прошептала она. Я не осмеливался сказать: «И мне тоже», из боязни, что напугаю ее еще больше.

Наконец мы собрались: все, у кого была своя собственная нота. Целая хроматическая гамма, это не шутки! Но что замыслил органист? Быть может, за неимением регистра, имитирующего детские голоса, он решил составить его из детского хора?

Хотим мы того или нет, но нужно подчиняться этому фантастическому персонажу, как музыканты оркестра подчиняются дирижеру, когда в его пальцах вздрагивает палочка. Вот и боковая дверь в церковь, мы входим попарно. В церкви холодно, темно и тихо. А ведь он говорил, что меня здесь ждут родители… Я задаю ему этот вопрос, осмеливаюсь задать.

– Замолчи, Ре-диез, – отвечает мне он, – лучше помоги подняться на хоры малютке Ми-бемоль.

Я так и делаю. И вот мы поднимаемся по узкой винтовой лестнице и выходим к органу. Внезапно вспыхивает свет. Клавиатура открыта, кал-кант на своем месте, он выглядит таким огромным, словно его самого надули воздухом из органных мехов.