— Готов? — крикнул звонко Никита.

— Зараз…

Филипп приторочил к седлу переметные сумки с сухарями и бурсаками и старый, порыжевший зипун. Панкратьевна вышла, неся в руки небольшую сумочку.

— На-на, вот, сынушка, — сказала она, подавая сумочку.

— Чаво это?

— Вишенки сушеной…

— Э-это!… охота тебе, мамушка! как будто на год отъезжаю… Лишнее все… ворочусь — тогда доем…

Панкратьевна с грустью слушала суровый и твердый голос сына и лишь слабо попыталась возразить:

— А то бы взял…

— Нет, мамушка, некуда! оставь! Пойдем, помолимся на дорогу.

— Зда-а-рово, Панкратьевна! — крикнул Никита из-за ворот, привстав на стременах.

— Слава Богу, Микитушка!

— Жива?

— Покель Бог грехам терпит, попрядываю, — печально отвечала Панкратьевна я пошла вслед за сыном в курень.

Филипп подпоясал кинжал, надел шашку и ружье и присел на минутку. Потом встал и начал молиться, кланяясь в землю и читая про себя: «Господи помилуй», внутренне же прося удачи в своем деле.

— Ну, прости, мамушка! — сосчитав сорок раз «Господи, помилуй», сказал Филипп.

— Господь простит, мой кормилец! — со слезами на глазах сказала Панкратьевна: — молись Пресвятой Богородице, сынушка, да береги себя… Ты у меня один всего и есть на белом свете…

— Не плачь! Ведь не в первой еду!..

Филипп заторопился и, выйдя на двор, ловко вскочил на лошадь.

— Прости, Панкратьевна! — крикнул Белоус. — Филипп не сказал ничего, лишь оглянулся и снял папаху. Панкратьевна долго стояла у ворот и глядела им вслед, пока они не скрылись, потом вздохнула, утерла занавеской заплаканные глаза и пошла хлопотать по хозяйству.

IV

Казаки выехали за станицу, поднялись на горку, тянувшуюся в версте от станицы, и оглянулись назад. Маленькие курени белые и желтые, крытые камышем и корой, торчали из-за густозеленой каймы левадов. Из глиняных, смазанных труб кое-где вился дымок, медленно поднимался вверх и расплывался в воздухе. За станицей пестрели телята, лошади и коровы.