В конце концов Анджело стало удивлять отсутствие иной жизни, кроме жизни света. Ни ящериц, ни даже ворон, которые обычно в эту раскаленно-меловую пору так же напряженно замирают на ветках, как и в снегопад. Анджело вспоминал летние маневры в Гарбии; никогда еще не видел он такого хрустального, будто накрытого стеклянным колпаком, пейзажа, такой минералогической фантасмагории (даже деревья сверкали призматическими гранями, как кристаллы горного хрусталя). Он был потрясен неожиданной близостью этих безжизненных глубин. «Давно ли я смотрел на обнаженные плечи женщины, напоившей меня кофе! И вот передо мной целый мир, более удаленный от этих плеч, чем луна или мерцающие пещеры Китая, но тем не менее способный меня погубить. Да! Но это мир, в котором я живу! В Гарбии у меня был маленький штаб и маневры; и надо было делать все, что положено, чтобы не получить нагоняй от генерала Сан — Джорджо с его роскошными усами и уличным жаргоном. И это отдаляло меня от мира, позволяло не замечать его граненые рощи. Может быть, такова суть всех высоких принципов: свой маленький штаб и генерал-сквернослов — вот и все, что требуется, чтобы не замечать своей изоляции под стеклянным колпаком, где солнечный свет, манящий миражами, грозит тебе безумием и гибелью. А потому всякий, кто не хочет быть просто обывателем, ищет высокие принципы». И тем не менее его тревожил неуловимый трепет этих огромных деревьев; каждое из них, казалось, весило не меньше ста тысяч килограммов, и они скользили и прятались в потоке света, будто играющие в ручье форели. Анджело спешил добраться до вершины большого холма, надеясь, что там хоть немного дует ветер.

Но ветра не было. Это была песчаная равнина. Свет и жар давили здесь с еще большей силой. И можно было видеть даже все небо, белое и меловое. Вдали, на горизонте, змеились слегка голубоватые холмы. Анджело двигался по направлению к длинной, серой, очень высокой, круглившейся холмами горе.