До нее пролегала местность, которая щетинилась высокими, напоминавшими чуть зеленоватые треугольные паруса утесами; на их склонах, словно осиные гнезда, лепились деревеньки. Откосы, подпиравшие эти почти голые скалы, были покрыты коричневыми зарослями дубов и каштанов. У их подножия текли, образуя выступы и изгибы, золотистые или еще более бесцветные, чем небо, долины. Маслянистый жар и безжалостный свет придавали всему трепещущие, искаженные очертания. Над жнивьем, над огненного цвета покосами и даже над лесами, где жара сжигала остатки зеленой травы, там и сям поднимались, словно дыхание исхлестанной жаром земли, то пыль, то дым, то туман.

Дорога все еще не решалась спуститься и бежала по гребню холма, впрочем довольно широкому, похожему на волнистое плато, плавно спускавшееся с обеих сторон к подножию еще более высоких холмов. Наконец Анджело очутился среди маленьких светлых дубов, высотой не больше двух-трех метров. От плотного ковра чабреца и тимьяна, по которому ступала лошадь, исходил густой аромат, становившийся в тяжелом и неподвижном воздухе почти тошнотворным. Однако здесь уже были кое-какие следы человеческой жизни.

Время от времени заросшая белой как мел летней травой тропинка выводила на дорогу, но тут же снова сворачивала в лесок и терялась в траве, однако было ясно, что она все-таки ведет к какой-то цели. Наконец Анджело увидел крытую соломой овчарню. Стены ее, цвета хлеба, были сложены из огромных, плоских, очень тяжелых камней. Анджело свернул на эту тропинку, надеясь найти там воды, чтобы напоить лошадь. Стены овчарни, поддерживаемые аркбутанами, словно стены собора или крепости, не имели окон. А поскольку она стояла спиной к дороге, то двери тоже не было видно. Хотя Анджело порой и говорил с горечью, что его воинское звание «гроша ломаного не стоит», он все-таки был профессиональным солдатом и обладал чутьем настоящего фуражира. Услышав, как гулко отдаются в овчарне шаги лошади, он тотчас же подумал, что она пуста, и уже давно.