…Я как роза саронская и лилия долин.

Кипит, бушует во мне жизнь… Красота моя ослепляет.

Таковы, верно, были женщины наши, когда евреи покоряли Азию…

Брр… Евреи!..

…Я как роза саронская…

Вся я прекрасна… И нет изъянов во мне.

Она рассмеялась. Глаза ее остановились ка губах. Перестала смеяться.

Эти губы — причина ее вечных тревог!

Не потому, чтобы они были некрасивы — рисунок их безукоризнен, они алые, прелестные… Но губы беспокоили ее — они выражали что-то… чего сама Мэри не могла ни назвать, ни определить.

— Если я погибну, — сказала она своей двоюродной сестре Герсылке Вассеркранц, — то меня погубят мои губы — увидишь…

Она чувствовала, что владеет собой; своими взглядами, своим голосом, движениями, даже мыслью, сердцем — этому ее выучили, и она сама воспитала это в себе.

Но в губах ее было что-то, что было выше ее сил, ее воли. И она знала, что их ей не покорить.

— Что это такое? — думала Мэри иногда.

Между тем, все впечатления отражались сначала на ее губах.

Прислушиваясь к музыке, которую она предпочитала всем другим искусствам и которая действительно трогала ее, Мэри чувствовала, что все звуки касаются ее губ раньше, чем слуха.

При декламации или пении слова и звуки голоса точно ласкали и нежили ее губы… Если же кто-нибудь ей нравился, губы ее ощущали странное чувство.

Губы мои созданы для поцелуев, но страшны для того, кто целует их, и страшны для меня. Губы мои, как я вас боюсь!.. Созданы для поцелуев…

Какое то бессилие овладело ею, какая то истома…

— Созданы для поцелуев… — повторяла она полушепотом, — мне кажется, что я не страстна, а… похотлива (так это называет Герсылка). Впрочем, Герсылка слишком много знает и страшно испорчена… она безусловно развращает меня.

— Роза саронская…

Пройдясь немного по комнате, она снова остановилась перед зеркалом.