Затем зарезал их лошадей, — немецких лошадей! — не спеша вернулся к обжигальной печи и укрыл своего коня в глубине темного подземелья. Снял там мундир, влез в свои лохмотья, добрался до постели и проспал до утра.

Четверо суток старик отсиживался дома — ждал, чтобы кончилось дознание; на пятую ночь вновь совершил вылазку и тем же манером убил еще двух солдат. С тех пор ему уже не было удержу. Улан-призрак, охотник на людей, он каждую ночь рыскал наугад по округе, галопом пересекая безлюдные, озаренные луной поля и убивая встречных пруссаков. Сделав свое дело и оставив позади, на дорогах, вражеские трупы, старый всадник возвращался к печи, где прятал лошадь и мундир.

В полдень папаша Милон как ни в чем не бывало нес овса и воды своему коню, которого держал в подземелье и кормил вволю, — он требовал от него нешуточной работы.

Только в последнюю ночь, когда он напал на пруссаков, один из них не растерялся и рассек ему лицо саблей.

Старик все-таки прикончил обоих, добрался до печи, спрятал лошадь и переоделся в свое рубище, но по пути домой так ослаб, что, не дойдя до фермы, заполз в конюшню.

Там его, окровавленного, и нашли на соломе...

Окончив рассказ, папаша Милон вскинул голову и с гордостью посмотрел на прусских офицеров. Полковник, пощипывая ус, спросил;

— Вам нечего добавить?

— Не. Счет у меня точный. Ваших я убил шестнадцать — ни больше, ни меньше.

— Вам известно, что вы умрете?

— Я что, пощады у вас просил?

— Вы были солдатом?

— Был. Даже воевал. Отца моего тоже вы убили — он в солдатах еще при первом императоре служил. А теперь Франсуа, моего меньшого, — месяц назад, под Эврё. Я вам задолжал, вот и расчелся. Теперь мы квиты.

Офицеры переглядывались.

— Восемь за отца, восемь за парня. Мы квиты, — продолжал старик. — Я к вам не лез. Я знать-то вас не знаю. Не знаю даже, откуда вас принесло. Сели мне на шею и командуете тут, как у себя дома. А я взял да отвел душу на ваших шестнадцати. И не жалею.