Саушкин и тут приписал от себя:
«Мама, меня уносит в открытое море, спички ещё не купил».
Бутылки наплывали одна за другой, письма от дяди Капы становились короче:
«Спасите, не буду!»
«Не буду!»
А там и вовсе: «Не бу!..»
Количество бутылок росло, Саушкин плыл по реке из бутылок с письмами от дяди Капы.
Он хватал бутылку, распечатывал и под дяди Капиным «не бу…» писал «мам, меня уносит», запечатывал, хватал следующую, писал: «Уносит!»
За этой работой Саушкин не поднимал головы. Потому не сразу понял, что случилось, когда вдруг…
Дядя Капа
Вдруг баллон ткнулся в берег: Саушкина притащило к острову.
На берегу возвышалась гора ящиков с пустыми бутылками. Под горой стоял накрытый к обеду стол, тут же в кресле сидел толстый человек в белом мундире с золотыми нашивками. Толстяк писал на листке «не бу…», запихивал листок в бутылку, запечатывал и бросал в воду. За работой он не поднимал головы и не видел, что Саушкин у берега вылавливает бутылку, вписывает в листок своё «мам, я на острове» и пускает бутылку плыть.
— Перерыв на обед! — объявил себе толстяк, поднял голову и увидел у берега Саушкина на баллоне.
— Я спасён! — воскликнул толстяк. — Теперь у меня есть друг! Дождался! Ура-а!
Однако сколько толстяк ни упрашивал Саушкина выйти на берег, Саушкин сидел на своём баллоне как приклеенный. Он отвечал толстяку:
— Я лучше тут останусь… я себя знаю… что ни шаг, новая ловушка. Пошёл за спичками — и вон где очутился. — Так отвечал Саушкин и показывал толстяку свою копейку.
Толстяк сманивал Саушкина на берег вкусным обедом. Хватал со стола салатницу, подбегал к воде. Нюхал салат, нарядный, будто клумба. Зачерпывал ложкой, пробовал, качал головой, чмокал, охал, мычал:
— Вкусно! Ах, как вкусно!
Хватал супницу, объявлял: