— Так вчера говорили, бригадир разрешил. До обеда…

— А я отменяю, — мрачно объявил председатель. — Сейчас же на наряд!

Корж молча повернулся и пошел в хату, где их разговор наверняка слышали невестки. Придут, уверенно подумал Выползок, свекор пригонит. Он знал, что с войны за Коржом числилась важная провинка — старик указал оккупантам путь через Голобородовское болото, где после блокады обосновались партизаны. Говорил, принудили. Но это как еще посмотреть, думал председатель. Неизвестно, сколько в том принуждении было страху, а сколько его воли. Сразу после войны органы его не тронули, но проступок старика, конечно, взяли на учет — про запас. Поэтому старый Корж был в его власти, хотя Выползок и не торопился ею воспользоваться. Еще пригодится.

Хуже пришлось с Косачевой Галей. Молодая и бездетная женщина до войны жила в городе, из которого вернулась в колхоз. Эта если уж работала, так с полной отдачей — в поле или на току. Но только до поры, пока на нее не находил бабский каприз, пока не заупрямится по-дурному. А если заупрямится, никто с ней сладить не мог — ни мужик, ни баба, ни даже начальник. Разве что с наганом. В хату к Косачевой он не пошел, — требовательно постучал в окно.

— Косачева, на наряд. Живо!

То, что Выползок от нее услышал, во второй раз за сегодняшний день повергло его в смятение.

— А ху не хо? — негромко донеслось из хаты.

— Что?

— Что слышал. Пасха сегодня.

Выползок помолчал. Он не хотел с ней ругаться, тем более на улице, через окно, и попытался уговорить по-хорошему:

— Ну так что, что Пасха? Навоз возить надо? Ты что — маленькая, не понимаешь?

— Не маленькая. Два года была замужем, — послышалось из хаты, но к окну никто не подходил. Выждав еще минуту и теряя самообладание, он перешел на крик:

—Твою мать! А ну выходи, сказал! Стрелять буду! — и рукояткой нагана постучал в раму .

Косачева будто обрадовалась его крику:

— Ой, напугал! Застрелит! Стреляй, ну… Вот сюда, вот…