У меня осталось лишь смутное воспоминание о моей жизни в Кембридже.

Когда мне исполнилось двадцать лет, я переехал в Лондон, где полученное мною превосходное воспитание и наставления моей матери чрезвычайно мне пригодились. Я не мог позволить себе ту роскошь, которою блистали многие мои соперники, но я достиг искусство при небольших средствах казаться богатым. Кроме того благодаря своему хладнокровию я сделался удачливым игроком. Что до моей наружности, то я был высок и строен; меня нельзя было назвать красавцем, но выражение моего лица, осанка, самоуверенность производили, в общем, то действие, для которого человек менее изысканный должен был бы обладать прекрасным обличьем.

К концу сезона мною восхищались, за мной ухаживали, и у меня почти не осталось долгов. Я имел, однако, предусмотрительность счесть эти долги, хоть и незначительные, указанием свыше на то, что мне необходимо повысить свою платежеспособность; но как достичь столь желанной цели? Иметь профессию — бесспорно дело куда менее благородное, чем жить в праздности. Лучше всего — стать священником. Служба в армии, несмотря на то, что список высших воинских званий весьма длинен, нестерпимо вульгарна во всех смыслах. Бездельничать там можно вволю, это верно, но как-никак вы обязываетесь «повиноваться и исполнять свой долг», а ведь для джентльмена существует один долг — карточный. Юриспруденция — занятие чересчур хлопотливое и требующее чрезмерной точности; весь склад вашего ума становится строго деловым, даже дуэль или любовную интрижку вы приучаетесь рассматривать как нечто незаконное. Церковь — вот подлинно джентльменская, пристойная, как бы созданная для «младших братьев» профессия,

«Женись на богатой наследнице!» — сказала матушка. «Удачная мысль», — сказал я, и, соответственно, к началу следующего сезона в записной книжке, куда я вносил пари, заключаемые на скачках, уже значились шесть самых состоятельных невест.