Жорж вспомнил, как читал в какой-то книге по геологии (ее название он некоторое время мучительно пытался отыскать в памяти), что эта узкая долина, в которой многие века копятся наносы реки и потоков, низвергающихся с гор, в один прекрасный день заполнится и станет равниной. Обреченность такой красоты на гибель примирила его с мыслью, что он смертен. Внутренне посмеиваясь, Жорж спросил себя, многие ли мужчины размышляют о подобных вещах в вечер своей свадьбы, и тут же почувствовал презрение к себе за то, что тщеславится своими интеллектуальными потугами. Шумные кораблики, прогоняющие темноту ночи, воскресили в памяти Жоржа влюбленную пару, которую он однажды мельком видел в Венеции. Они сидели в глубине гондолы, и их счастье, грубо выставленное напоказ, показалось ему тогда публичным оскорблением нравственности. Это воспоминание, вызвавшее у Жоржа отвращение, тем не менее напомнило ему о предстоящем наслаждении, словно те любовники были его тайными соучастниками. Как бы наблюдая себя со стороны, Жорж ощутил в себе подъем страсти, в появление которой уже не верил, позволил своему сладострастному желанию расти, заранее радуясь тому, что это чувство на мгновение вытеснит все мысли, хотя и повлечет за собой потом новые сложности. Он спросил себя, бодрствует ли сейчас Жанна, ждет ли этого, как и он, и чем наполнено ее ожидание — страхом или любовью.

В номер тихо постучали. Жорж открыл дверь. Механический, лишенный интонаций голос коридорного произнес: — телеграмма для месье.

Не включая света, Жорж развернул листок голубоватой бумаги и прочел текст при свете лампы, освещавшей коридор. Он услышал, как Жанна спросила из глубины комнаты, от кого это; услышал свой ответ, что от биржевого брокера. Показывая, что не придает значения телеграмме, Жорж запер дверь на задвижку, пересек комнату, закрыл окно и, после минутного колебания, снова оперся на влажную балюстраду балкона.