Он чувствовал странную близость с людьми, стоящими сейчас у окон, распахнутых в темноту, словно на краю мыса, с которого нельзя нырнуть, потому что нельзя плыть в ночи. Мужчины и женщины снуют взад-вперед в созданном ими тесном мирке, ограниченном их жилищами и мебелью, не имеющем ничего общего со вселенной. Этот мирок они носят с собой всюду, куда бы ни направлялись, и поэтому тем, кому нравится кататься вечером на освещенных корабликах, кажется, что Женевское озеро предназначено только для них. Но озеро существует, существует само по себе, безразличное к людям вокруг. Жорж с волнением, чуть не вызвавшим у него слезы, понял, что красота этого опошленного людьми пейзажа состоит как раз в его способности сопротивляться тому, как люди приспосабливают его к себе, быть удовлетворенным самим своим существованием и, несмотря на все попытки присвоить его, оставаться где-то по ту сторону.

Возможно ли: за все время, в течение которого люди об этом думают, они не смогли понять, что красота непостижима, что одушевленные создания, так же как и неодушевленные, не могут распознать сущность друг друга? Люди катаются по озеру, достаточно милостивому к ним, чтобы быть спокойным, портят ночь своей иллюминацией и хвастаются, что они счастливы. Они даже не страдают при мысли, что из озера, закрытого со всех сторон, нет выхода, им нравится вечно кружить на корабликах у подножия этих гор, что-то скрывающих от них. И никому не придет в голову мысль прокатиться по узкому ущелью Роны, которая в этот час кажется лишь более жидкой субстанцией ночи. Им сказали, раз и навсегда, что Рона несудоходна, но даже если бы это было не так, они бы не испугались. Эти люди знают, что реки, как и дороги, неизменно приводят в отмеченное на картах определенное место, которое всегда — продолжение какого-то другого. Они не боятся и не хотят очутиться где-то еще; а быть может, не существует ни самого этого «где-то», ни выхода к нему. Есть только мужчины и женщины в горной котловине, плавающие по озеру, глубины которого им неведомы, а небо для них закрыто.