В его голосе не было страсти, не было призыва, не было певучести. Но была тяжесть, какой-то груз, как будто камень создал песню и сдавил грудь, как будто мрак смерти победил луч света и начинает охватывать всю вселенную, как будто скала ненависти начинает рассыпаться и превращается в пшеничные зерна любви.
Зеди пел, пел, потом уронил голову на крышку рояля и заплакал. Цветок уродства распустился. Рамбха стояла, стояла и тоже заплакала. Один день и одну ночь он был узником в этом море мук и страданий любви. В действительности же он не был узником. Он освободил себя от всего темного и мрачного, что еще вчера окружало его, для этого мира страданий и мук любви. И вся жизнь с ее болью и тоской, с ее мелочными заботами была вне этого мира. И он, свободный от всего, слушал плач своей души.
День и ночь он пел эту песню. И его уродство исчезло. Двери музыкальной комнаты были закрыты и не открывались ни на стук людей, ни на крики Рамбхи. И когда она ушла, люди выломали окно и проникли внутрь. Зеди полумертвый лежал на рояле. Он до крови ободрал себе пальцы, и на белых клавишах остались кровавые следы. Тайник своего уродства он превратил в уголок красоты, и на слепой ненависти он взрастил чудесные и нежные цветы любви.