- Я вышел в отставку затем, - говорит он одному своему трактирному приятелю, - затем, мон-шер, чтоб, знаешь, посерьезнее этак на свободе заняться литературой.

Александрийским театром фельетонист недоволен, однако он не пропускает ни одного спектакля, отзываясь тем, будто ходит по должности (на последнее слово он сильно напирает); актеры ему не нравятся; однако он знакомится почти со всеми и даже находит себе много истинных друзей между ними. Он не только посвящает себя во все мелочные закулисные сплетни, но даже лично принимает в них деятельное участие. Этим отзываются все его театральные статейки. Он выбирает одного актера (с которым никак не мог сойтись по-приятельски) и одну актрису (которая находится под гневом его друга-актера) - и этих двух он громит в каждой своей статейке во имя искусства, и перед их фамилиями ставит обыкновенно по четыре восклицательные знака в скобках. Над публикою Александрийского театра он подсмеивается, а между тем половина партера в этом театре состоит из его задушевных приятелей, хотя он не более полугода в Петербурге…

Он входит в кресла, сбрасывая свою шинель на руки капельдинера, который кланяется ему и говорит с приятностию: "Здравствуйте, батюшка Петр Семеныч". Фельетонист протирает очки и глаза и спрашивает у капельдинера: "Что? начали?" - "Нет-с еще-с…"

Значительно улыбаясь, с чувством собственного достоинства, он подходит к своему другу, литературному фактору, который, несмотря на совершенную безграмотность, приобрел себе некоторую известность в литературе изданием кое-каких литературных пьесок, альманахов и разных другого рода книжонок, ловко идущих с рук.

- Здравствуй, душа, - говорит ему фельетонист, трепля его по плечу.

Фактор оглядывается.

- А! Петя! Что это у тебя заспанные глаза?

Фельетонист поправляет очки.

- Что-то заспался, братец.