Младший лейтенант Феноса (так сказал Мартину солдат) был сегодня в прекрасном настроении. В девятнадцать лет он уже получил звездочку и всего несколько недель участвовал в боях под командой капитана Бермудеса. Как все молодые люди его лет, наделенные пылким темпераментом, он ужасно боялся, как бы не кончилась война. Республиканцы беспорядочно отступали, в сражение явно не рвались, и это его сильно огорчало. Победу, которая пришла к другим после тридцати с лишним месяцев борьбы, ему поднесли на серебряном блюдечке.

В своем эгоизме он мечтал о контрнаступлениях, о рукопашных, о трудных победах под обстрелом минометов, среди воронок и проволоки. Чтобы ветераны простили ему молодость и неопытность, он лез на рожон, искал опасностей и, как сообщил Мартину ординарец, бесстрашно преследовал отступающих, поливая их огнем, откуда только можно.

Сегодня утром младший лейтенант Феноса с небольшой группой солдат обратил в бегство целую роту. «В жизни такого не видал, — говорил ординарец. — Он шел прямо передо мной с ручным пулеметом. Мы как раз обнаружили за деревом огневую точку и пересекали открытую местность. Вокруг пули свистят, а ему хоть бы хны, идет себе и — тра-та-та! Те — наутек. Сначала один, за ним другие. Хотел я их взять на мушку, а лейтенант кричит: „Не смей! Я сам!“ И ка-ак даст по ним очередь! Так и шмякались, как куклы. А лейтенант знай строчит».

Столь отважные действия удостоились похвалы взводного, который следил за ними с шоссе, в полевой бинокль. «Великолепно, Феноса. Обязательно отметят в сводке». Феноса и сам был на седьмом небе, хотя и жалел, что его подвига не видел капитан Бермудес. Капитан был немного недоверчив и относился скептически к подвигам своих подчиненных. Феносе казалось, что капитан обращается с ним как с мальчишкой, и мысль о том, что его не принимают всерьез, лишала его сна, а он и так с детства страдал бессонницей. Но теперь только слепой стал бы отрицать очевидность, и любой офицер мог это подтвердить.