— Вот вы и приехали, парижанин, — окликнул меня вдруг возница и концом бича указал на зеленый холм с мельницей наверху, напоминавшей огромную бабочку, наколотую на булавку.
Я поспешил сойти… Проходя мимо точильщика, я заглянул ему под козырек: мне хотелось, раньше чем уйти, посмотреть, какой он. Словно угадав мою мысль, бедняга поднял голову и, глядя мне прямо в глаза, сказал глухим голосом:
— Поглядите на меня хорошенько, приятель, и если на этих днях вы услышите, что в Бокере стряслась беда, можете сказать, что знаете того, кто тут повинен.
У него было увядшее и грустное лицо с померкшими глазами. В глазах стояли слезы, но в голосе слышалась ненависть. Ненависть — это гнев людей слабых. На месте жены точильщика я бы поостерегся.
Тайна деда Корниля
Старый флейтист Франсе Мамай время от времени заходит посумерничать со мной за стаканчиком вина. Он рассказал мне прошлым вечером незатейливую деревенскую быль, свидетельницей которой лет двадцать тому назад довелось стать моей мельнице. История эта меня тронула, и я постараюсь передать ее вам так, как сам слышал.
Представьте себе на минутку, дорогие читатели, будто сидите вы за кувшином ароматного вина, а речь ведет старик-флейтист:
— Наш край, сударь вы мой, не всегда был мертвым и глухим, как нынче. Когда-то мельники делали тут большие дела, со всей округи народ с ферм вез за десять миль зерно к нам на помол. Все холмы вокруг деревни были усеяны ветряными мельницами. И справа и слева только и видно было, как над соснами вертятся на ветру крылья да вереницы осликов, навьюченных мешками, поднимаются и спускаются по дорогам, и всю-то неделю сердце радовалось, что наверху хлопают бичи, трещит парусина на крыльях, а работники на мельнице покрикивают: «Но, но!..» По воскресеньям мы гурьбой отправлялись на мельницы. Мельники угощали мускатом. Мельничнхи все, как на подбор, были красавицы — королевы да и только: в кружевных косынках, с золотыми крестиками на шее. Я прихватывал с собой флейту, и до темной ночи не прекращалась фарандола.