— Разве ты не понимаешь, что между Альмени и Барабихом большая разница. Альмени был просто жалкий старикашка, а Барабих — ловкий и образованный молодой человек, у которого только один недостаток — то, что он мошенник.

Майер произнес эти слова с таким жаром, лицо его так побагровело от злобы, что синьора Ревени решила вмешаться, опасаясь, как бы не дошло до ссоры. Накануне она встретила синьору Майер с дочерью.

— До чего у вас милая дочка! — прощебетала она. — Глаза у нее такие чистые, как у газели.

Газель, как известно, животное нежное, и потому она входила в лексикон синьоры Ревени.

Однако Майер не смягчился бы, даже если б его самого сравнили с этим прелестным животным. Одно воспоминание поразило его. Теперь он не только припомнил эпизод со стариком Альмени, но готов был поклясться, что именно он привел тот самый довод, который Ревени приписывал себе. До чего ж он был тогда прозорлив! А теперь ему напоминали об этом только для того, чтобы сделать еще более тягостным сознание совершенной им оплошности.

Преисполненный жалости к самому себе, он со слезами на глазах сказал Ревени:

— Человек живет долго, слишком долго, жизнь его — длинная вереница дней, и в любой из этих дней он может допустить оплошность, которая способна свести на нет все то, чего он достиг за всю свою жизнь благодаря уму и усердию. Один день… И он перечеркивает все остальные.

Ревени не глядел на Майера, — быть может, он окидывал мысленным взором свою собственную жизнь, пытаясь обнаружить в ней тот день, когда и он допустил оплошность, которая могла зачеркнуть дело всей его жизни. Он поддакивал старому другу, но, видимо, только затем, чтобы утешить его. Мысль об опасности, которая угрожала ему или могла угрожать, казалось, не взволновала Ревени. Он проговорил:

— Верно, человек живет долго, очень долго, и жизнь его полна опасностей.

Майер почувствовал, что Ревени не способен вообразить себя на его месте, но не испытывал возмущения, ибо знал, как трудно человеку, сидящему в тепле, мысленно представить себе, что другой страдает от холода; но пока Ревени говорил, супруга глядела на него самозабвенно, с улыбкой, исполненной веры. Во взгляде ее, казалось, можно было прочесть: «Курьезное предположение! Нет! Ты не способен допустить такой промах!»