– У молодежи-то ныне всей совести с маково зернышко.

– Митя, ты понесешь! – Острые плечи вздернуты, руки нервно теребят на груди концы шелковой косынки, рваный зеленый листочек застрял в завитых волосах, на белом виске, как родинка, засохла капелька грязи, по милому, простоватому лицу – красные пятна, на глазах, детских, серых, откровенных, – слезы, они просят.

– Митя, ты понесешь! Ты нe откажешься.

– Наташа, ты не понимаешь…

– Нет, я все понимаю, все! Митя! Ты понесешь! Или!…

– Что – «или»?

– Или я уеду обратно домой. Не буду жить с тобой! Не смогу! Какой ты! Какой ты нехороший!

– Наташа!

Наташа прижала к глазам крепко сжатые кулачки, из одного из них недоуменно заячьим ушком торчал конец косынки.

– Наташа…

Она отдернула плечо от его руки.

– Не тронь меня! Не-на-ви-жу! Не хочу видеть! Какой ты!…– Оторвав руки от лица, прижав их к груди вместе с измятой косынкой, она шагнула к Княжеву: – Я понесу! Я! Не бойтесь, я сильная. Я смогу… Только не просите больше его! Не надо! Не просите! Какой он! Какой он!

Княжев с виновато растерянным лицом ощупывал ссадину на щеке, а Василий, стоявший рядом, сморщился. В эти минуты у него все вызывало острую боль.

Между женщинами снова пробежал глухой шепоток:

– Нарвалась девонька…

– Век-вековечный красней за идола.

Младший лейтенант стоял перед людьми, в кителе, на котором две пуговицы были вырваны с мясом, остальные, начищенные, продолжали мокро сиять. Его уши, по-мальчишески упрямо оттопыренные, багрово горели, как прихваченные осенними заморозками кленовые листья.

– Что тут разговаривать, – решительно произнес Василий. – Справимся, – и нагнулся к носилкам. Княжев взялся с другого конца, удивился:

– Ого! Тяжеленек малый!

Раненый застонал.

Боком, шажок за шажком, стараясь не зацепить носилками за кусты, не тряхнуть, вытащили на дорогу.

За носилками тронулись заготовитель и жена лейтенанта, горестно сморкающаяся в концы косынки. Женщины пошептались между собой, покачали головами, крикнули: