Билли приводил много примеров. Вот, скажем, одна лошадь, бывало, чуть не падает – так уходится, а стоит ей только объяснить, что до дома недалеко, и она сразу приободрится. А другая однажды испугалась – и ни взад, ни вперед со страху; ездок объяснил ей, что бояться нечего, и вмиг все прошло. Во время этих утренних бесед Билли Бак нарезал штук двадцать–тридцать соломинок одинаковой длины и засовывал их за ленту на шляпе. Днем, когда ему хотелось поковырять в зубах или просто пожевать что-нибудь, соломинки всегда были под рукой.

Джоди слушал Билли Бака внимательно: он знал, да и по всей округе знали, что в лошадиных делах Билли мастак. У Билли был свой собственный конь – поджарый, головастый индейский пони, – и этот пони брал первые призы на состязаниях. Билли ухитрялся в один миг заарканить молодого быка риатой, захлестнуть его двойной петлей за один рог и спешиться, а дальше пони уже сам маял быка, как рыболов мает рыбу на крючке, не ослабляя риаты до тех пор, пока бык не падал наземь и не прекращал борьбы.

По утрам, почистив пони щеткой и скребницей, Джоди открывал загородку в стойле, и Габилан пролетал мимо него и несся из конюшни в загон. Там он описывал круг за кругом на галопе и иногда делал прыжок и опускался на все четыре ноги. Он замирал на месте, весь дрожа, поставив уши торчком, и в притворном испуге так косил глазом, что только белки сверкали. Потом, пофыркивая, подходил к колоде и погружал туда морду по самые ноздри. В эти минуты Джоди гордился своим пони – он знал, что о лошади судят по тому, как она пьет. Плохая лошадь касается воды одними губами, а хороший, горячий конь погружает чуть не весь храп, так, чтобы только можно было дышать.

И Джоди стоял, не спуская с Габилана глаз, и видел в нем то, что ему никогда не приходилось замечать в других лошадях, – ровную, сбегающую книзу мускулатуру на ляжках, жилы на крупе, стягивающиеся в узлы, как рука, сжатая в кулак, и глянец, который наводит солнце на рыжую шерсть.