— Ты прав.

— Быть может, надо быть счастливым, чтобы понимать это.

Она испугалась, но через минуту улыбнулась себе.

Солнце закатилось. На западе небо алело румянцем заката, словно специально для них распахнулись небесные ворота. Маленькие облачка, освещенные последними лучами, плыли в небесном океане, словно красные лодки на белых парусах.

Черный дрозд пел свою вечернюю песнь на верхушке ели. Потянуло прохладой. Дрожь пробежала по листьям деревьев. Вскоре на землю пала роса, и туман разостлал свой таинственный покров на далекие дубравы и на серые, покрытые мхом башни.

Бедная девушка оглянулась на него, будто хотела сказать: «Произнеси же решительное слово!» и невольно коснулась его руки. Она покраснела, потупила взор и встала, как будто хотела убежать.

Она показалась ему в эту минуту ангелом, распростершим крылья и готовым взлететь.

Он обвил ее руками, а она, вся дрожа, подняла на него глаза. Он был в эту минуту богом, а она — живым духом, вдохнувшим жизнь в его создание. Если бы он был лет на десять старше, он ответил бы на этот взгляд счастливой улыбкой, но он был ненамного старше ее.

Стемнело. Небо на западе поблекло, сохранив только матовый блеск янтаря. Слышно было тихое дыхание деревьев, и тяжелые влажные испарения сада теснили грудь.

— Любишь ли ты меня? — спросил он робко, почти пугливо.

Она только тихонько кивнула головой — она не находила слов, которыми сумела бы выразить то, что ее волновало. Он склонился к ней, и в первый раз его губы коснулись ее губ, — холодных губ, на которых замер вздох. Дрожь пронизала все ее тело, тело цветка.

Она закрыла глаза, и руки ее что-то ловили, чего-то искали — наконец нашли его шею, обвились вокруг нее и сомкнулись на затылке, сложившись как для молитвы.