Потом она вдруг вырвалась и устремилась в чащу парка. Он сделал два шага за ней, но что-то непонятное, что-то загадочное удержало его.

Он посмотрел на небо. Высоко над елями горела вечерняя звезда, а на краю долины вставал красный серп луны.

Вдали пела река — ту старую песню, которую пели сирены Одиссею.

В то же самое время в будуаре господского дома, похожем на покои в серале, беспокойно шагала взад и вперед прекрасная гордая женщина. Время от времени она останавливалась у окна и смотрела в сад, следя за мелькавшим в зелени белым платьем своей юной подруги.

Потом она снова раздраженно отворачивалась, брала розу и принималась обрывать у нее лепестки, или ловила муху и обрывала ей крылышки.

«Неужели она уже совсем потеряла красоту, потеряла способность разжигать страсть? — спрашивала она себя. — Неужели уже пришла пора, когда с ней начнут обращаться с той почтительностью, которая не столько льстит, сколько уязвляет тщеславное женское сердце, чем? И отныне мимо нее будут проходить, не отдавая ей больше привычной дани, предпочитая распустившейся розе целомудренный аромат бутона?»

Да, она ревновала к своей юной подруге. Привыкшая оспаривать у всякой женщины любую, даже совсем незавидную победу, она не могла примириться с мыслью о поражении.

— Ну, это мы еще посмотрим! — проговорила она, наконец, сквозь зубы.

Вынув из венецианской шкатулки пару бриллиантов, она продела их в уши, затем застегнула вокруг шеи колье из турецких золотых монет и надела на полную руку браслет в виде зеленой змеи с рубиновыми глазами.

От холодного прикосновения золота она слегка вздрогнула. Или это от волнения?

Она подбросила полено в камин и медленно надела на себя меховой плащ, лежащий тут же на спинке стула.

Подойдя к окну, она увидела его — того, к которому испытывала теперь чувство, похожее на ненависть. Он шел по гравию дорожки. Она с облегчением вздохнула.