В первые дни все шло благополучно. Офицеру сказали, что хозяйка больна, и он о ней не спрашивал. Однако постоянное ее отсутствие вскоре начало раздражать его. Он осведомился, что у дамы за болезнь; ему ответили, что она слегла от большого горя и не встает уже пятнадцать лет. Он, видимо, не поверил и вообразил, что несчастная не желает подняться с постели из гордости — чтобы не видеть пруссаков, не говорить и не общаться с ними.

Майор потребовал, чтобы больная его приняла; его ввели к ней в спальню. Он объявил резким тоном:

— Прошу вставать и сходить вниз, сударыня: все должны вас видать.

Она посмотрела на него пустым, ничего не выражающим взглядом и промолчала.

Он настаивал:

— Я не потерплю дерзость. Если вы не будете подниматься с постели добровольно, я найду способ заставлять вас прогуляться без посторонний помощь.

Она не сделала ни единого жеста, даже не шевельнулась, словно и не заметила его.

Сочтя это спокойное молчание знаком безграничного презрения, офицер окончательно взбеленился.

— Если завтра вы не будете спускаться вниз... — выдавил он и вышел.

На другое утро перепуганная старуха служанка попыталась одеть помешанную, но та взвыла и стала отбиваться. Офицер побежал наверх. Служанка упала перед ним на колени и взмолилась:

— Она не дается, сударь, не дается. Не сердитесь на нее: она такая несчастная!

Майор смутился: несмотря на всю свою ярость, он не решался позвать солдат и стянуть хозяйку с постели. Потом неожиданно захохотал и что-то скомандовал по-немецки.

Вскоре из дому вышла группа солдат, тащивших матрац, словно носилки, где лежит раненый. Помешанная безмолвно и невозмутимо покоилась на своем ложе, безразличная ко всему, коль скоро ее не принуждают вставать. Солдат, замыкавший шествие, нес узел с женской одеждой.

Офицер, потирая руки, напутствовал:

— Вот теперь мы будем увидеть, можете ли вы сами одеваться и совершать маленький прогулка.