Процессия направилась к Имовильскому лесу.

Через два часа солдаты вернулись, но уже без ноши.

Помешанная исчезла. Что с ней сделали? Куда ее отнесли? Этого так никто и не узнал.

Снег шел теперь днем и ночью, накрывая равнину холодным пушистым саваном. Волки выли чуть ли не у порога домов.

Мысль о пропавшей неотступно донимала меня, и я несколько раз ходил объясняться с прусским начальством. Меня едва не расстреляли.

Потом настала весна. Оккупационная армия ушла. Дом соседки стоял запертый, аллеи в саду заросли травою.

Старуха служанка умерла еще зимой. Случившееся больше никого не волновало, один лишь я неотступно думал о нем.

Что стало с женщиной? Не убежала ли она из лесу? Быть может, ее подобрали и, не добившись вразумительного ответа, поместили в больницу? Сомнения по-прежнему терзали меня, но время постепенно смягчило остроту моей тревоги.

В тот год, осенью, вальдшнепов налетело видимо-невидимо; подагра дала мне маленькую передышку, и я кое-как доплелся до леса. Я убил уже с полдюжины этих длинноклювых птиц, как вдруг очередной подранок упал в заваленный сучьями овраг. Я спустился туда в поисках добычи. Птица лежала рядом с человеческим черепом. И тут меня как в грудь кулаком толкнуло: я вспомнил о помешанной. Вероятно, за страшную военную зиму в этих лесах погибло немало народу, но я, бог весть почему, был убежден, понимаете, убежден, что нашел череп несчастной сумасшедшей.

И тогда я понял, я представил себе все. Пруссаки оставили ее на матраце в холодном безлюдном лесу, и, верная своей навязчивой идее, она, не шевельнувшись, тихо умерла под плотным и легким пуховиком снегов.

Труп растерзали волки. А птицы устелили себе гнездо волосом из разодранного матраца.

Я сохранил у себя эту печальную реликвию. И я молю небо, чтобы наши сыновья не знали войны.