Но одновременно это и вообще любовью-то не было — он к ней действительно относился как к девушке, которую знает «с детства», они разговаривали свободно, запанибрата. «Что у тебя с рукой?» — «Да так, порезался, когда банку открывал». — «А знаешь, Роблецкий в Варшаве». И ничего больше, ни взгляда, ничего, только это — кто же мог подозревать их даже в легком флирте? Что же касается ее, то, юнцом зажатая (если можно так выразиться) и под его натиском, она оказалась a priori

Двери на веранду забаррикадированы — ставни закрыты железными засовами — наше оцепенение вокруг лампы, за столом, усугубляемое внешней угрозой неистового пространства, — вещи, часы, буфет, полка, казалось, жили собственной жизнью — в этой тишине, в тепле, их изначальная материальность усиливалась, напитывалась инстинктом и ночью, образуя сферу собственной чувственности — замкнутый круг. Казалось даже, что вещи приманивают мрак той внешней силы, носящейся над полями, и жаждут его… хотя они оставались тихими, даже сонными, Фридерик медленно гасил сигарету о блюдце с недопитым стаканом чая, и делал это долго, не спеша, но вот собака залаяла где-то на гумне — тогда рука его смяла окурок. Тонкими пальцами пани Мария сжимала свои слабые, нежные пальцы, как сжимают осенний лист, как нюхают увядший цветок. Геня пошевельнулась, Кароль тоже случайно пошевельнулся… эти чуть заметные движения, объединяя их друг с другом, ожгли и потрясли, и ее белые колени бросили (юношу) на колени темные, темные, темные колени, неподвижные в углу. Красно-бурые лапищи Ипполита, набухшие мясом, из допотопных времен, тоже лежали на скатерти, и он должен был их терпеть, потому что его они были.

— Пойдемте спать, — зевнул он. И прошептал: — Пойдемте спать.

Нет, это невозможно было вынести!