Ничего, кроме моей пасущейся на них порнографии! И моя злоба к их бездонной глупости — этот щенок глуп как пуп, эта гусыня просто идиотка — потому что только глупостью можно объяснить, что ничего, ничего, ничего!… Ах, если бы они были старше на пару лет! Но Кароль сидел в своем углу со своим фонарем, со своими подростковыми руками и ногами — и нечем ему было заняться, кроме лампы; сосредоточенный на ней, закручивающий гайки — что из того, что его угол был наижеланнейшим, наидрагоценнейшим, там таилось наивысшее счастье, в нем, в недоразвитом Боге!… он знай себе гайки крутит. А Геня, дремлющая за столом, с поскучневшими руками… Ничего! Как это могло быть? А Фридерик, Фридерик, что знал об этом Фридерик, гасящий сигарету, забавляющийся хлебными шариками? Фридерик, Фридерик, Фридерик! Фридерик, сидящий здесь же, расположившийся за этим столом, в этом доме, на этих ночных полях, в этом клубке страстей! Со своим лицом, которое было одной великой провокацией, так как более всего опасалось провокации. Фридерик! У Гении слипались глаза. Она пожелала всем спокойной ночи. Вскоре после этого и Кароль, тщательно завернув гайки в бумагу, пошел в свою комнату на втором этаже.

Тогда я попробовал осторожно намекнуть, глядя на лампу с ее шуршащим королевством насекомых:

— Симпатичная парочка! Никто не ответил.

Пани Мария тронула пальцами салфетку.

— Геня, — сказала она, — даст Бог, скоро обручится.

Фридерик, который все еще катал хлебные шарики, спросил с вежливым любопытством, не прерывая своего занятия:

— Да? С кем-нибудь из соседей?

— Конечно… Сосед. Вацлав Пашковский из Руды. Недалеко отсюда. Часто к нам заезжает. Очень порядочный человек. Исключительно порядочный, — ее пальцы затрепетали.

— Юрист, понимаешь, — Ипполит оживился, — перед войной должен был открыть контору… Толковый парень, серьезный, мозговитый, что тут говорить, образованный! Его мать — вдова, в Руде хозяйничает, первоклассное имение у них, шестьдесят влук, три мили отсюда.