Беззащитность, печаль, красота тонкого силуэта перед нами — откуда им взяться, как не от того, что он не был мужчиной? Ведь мы подвели ему Геню, как женщину — мужчине, но он еще им не был… не был самцом. Не был господином. Не был хозяином. И не мог обладать. Ничего не могло принадлежать ему, не имел он ни на что права, он был тем, кто должен служить и подчиняться, — легкость и тонкость его образа внезапно обострились, окрепли здесь, на этом гумне, рядом с досками, бревнами, и она ему вторила тем же: легкостью и тонкостью. Они сразу же соединились, но не как мужчина и женщина, а в чем-то ином, в общей жертве, принесенной неведомому Молоху, не способные овладеть друг другом, способные только жертвовать собой — и половой отбор подвергся в них трансформации ради другого отбора, чем-то более страшного, но и более прекрасного. Повторяю, все это происходило на протяжении нескольких секунд. А, собственно, ничего не происходило: мы просто стояли. Тут Фридерик сказал, указывая пальцем на его брюки, немного длинноватые и достающие до земли:
— Надо бы штанины подвернуть.
— Да, правда, — ответил он и нагнулся. Фридерик сказал:
— Сейчас. Минуточку.
Видно было, что ему нелегко сказать то, что он хочет сказать. Он встал как-то боком к ним, смотрел перед собой и голосом хрипловатым, но отчетливым произнес:
— Нет. Пусть она подвернет, — и повторил: — Пусть она подвернет.
Это было бесстыдством — агрессией, — было признанием, что он ждет от них возбуждения, сделайте это, попотчуйте меня этим, я этого жажду… Это было посвящением их в наши затаенные о них мечтания, в наше вожделение.