Их молчание сгустилось на одну секунду. И в продолжение этой секунды я ждал последствий этого сбоку обрушившегося бесстыдства Фридерика. Все пошло гладко, послушно, легко, так «легко», что чуть голова не закружилась, как перед беззвучно разверзающейся пропастью на ровной дороге.

Она ничего не сказала. Только, наклонившись, подвернула ему брюки, он даже не дрогнул; тишина их тел была абсолютной.

И ошеломило голое пространство гумна с торчащими дышлами телег, с треснувшим корытом, с недавно крытым овином, который светлым пятном выделялся в буром круге земли и дерева.

Сразу после этого Фридерик бросил:

— Пойдем!

Мы направились к дому — он, Геня и я. Все уже происходило открыто и бесстыдно. Благодаря такому демонстративному возвращению наше пребывание у каретного сарая получало лишь одно объяснение — мы приходи ли для того, чтобы она подвернула ему брюки, и теперь возвращались — Фридерик, я, она. Показался дом со своими окнами, с двумя рядами окон, внизу, наверху, и с верандой. Мы шли, не говоря ни слова.

За нами послышался бег по газону. Кароль догнал нас и присоединился… Он еще сохранил разбег, но сразу же приноровился к нам — шел теперь спокойно рядом, с нами. Это страстное, бегом, вторжение в нашу троицу было исполнено энтузиазма — ага, ему понравились наши игры, он присоединился — а мгновенный его переход от бега к молчанию нашего возвращения свидетельствовал о том, что он понимает необходимость сохранения тайны. Вокруг затевалось то усечение бытия, какое несла в себе наступающая ночь. Мы двигались в сумерках — Фридерик, я, Геня, Кароль, — как какая-то странная эротическая комбинация, противоестественный и сладострастный квартет.