– Чего глаза выпучила? – осерчала Кляча.

– Бабушка, да что мы с этой кучей-то делать будем? Как разберемся?

– Разберемся. Нам не впервые. Делай только, что я делаю. – И старуха разбила кучу на две части.

Одну часть она подвинула к себе, а другую к Таньке.

И началась вторичная работа, тяжелее первой.

Это была работа сказочной Золушки. Работа грязная, неблагодарная и в высшей степени утомительная.

Шли часы. В порту давно зашабашили угольщики, полежалыцики и сносчики. Перестала скрипеть эстакада и греметь паровые краны. И кое где уже вспыхивали огоньки.

А они все сидели, не разгибая спины и перебирая пальцами.

В стороне от них в нескольких кучках лежали выбранными: уголь, полгарнца проса, четверть фунта канифоли, немного железа и щепок.

Они теперь спешно очищали хлопок. Хлопок они подобрали в агентстве и в сорном ящике.

Кляча чистила ловко. Танька же дергала, чистила и под конец бросила. Сору в хлопке было больше, чем самого хлопку.

– Что? – нахмурилась Кляча.

– Фу-у, уморилась!

– Ты вот как я, барыня, лет десять поработай, уморишься больше. Хлопок чистить, матушка, не то, что репу. Ослепнуть можно.

– А много выйдет из него чистого-то?

– Из хлопка-то? Фунта полтора выйдет. По две копейки за фунт считай…

Поздно вечером работа была окончена, «товар» продан, и они отправились в ночлежку.

Прошло пять лет.

Танька не расставалась с Клячей, привязалась к ней, освоилась с портом и вполне специализировалась в своей неблагодарной работе.

Она работала теперь одна, без Клячи.

Кляче перевалило за семьдесят. Она ослепла и весь день лежала под эстакадой.

Лежит, бывало, Кляча в тени на мешках и на рогоже. С одной стороны защищает ее от резкого берегового ветра и пыли громадный сорный ящик, а с другой – вагоны. Лежит, чуть дышит и не шевельнется, как мертвая.

К вечеру придет Танька, разберется в своем мешке, добудет хлеба и водки, даст Кляче закусить и выпить и поведет ее в ночлежку. А там уложит ее, как дитя малое, на матрац и укроет теплым.