Вдруг ноги ее о что-то споткнулись, и, не добежав до эстакады, она полетела и хлопнулась с размаха о рельс грудью.

В глазах у несчастной помутилось. В голове все спуталось, перемешалось, а в груди что-то хрустнуло и защемило.

Танька упала в обморок.

Целый час она пролежала на рельсах, пока ее не привел в чувство проходивший механик.

Стала с этого дня Танька харкать кровью и работать слабее. Час-два поработает, походит колесом по набережной и устанет. Ноги у нее подкосятся, по телу побегут мурашки и кровь хлынет горлом.

Наступили тяжелые дни для нее и для Клячи.

Танька как-то два дня не работала, и два дня они с Клячей не ели. А помочь им было некому.

И вот лежат они обе под эстакадой. Вокруг кипит жизнь. Гудит пристань. А их никто не замечает. Точно собаки лежат.

– Танька! – прохрипела Кляча.

– Что, бабушка?

– Умирать собираюсь.

– Нет, нет, – запротестовала Танька, – подожди. Она сделала невероятное усилие, встала и, шатаясь, как пьяная, заковыляла к площади.

Все лавочки обошла Танька, предлагая за несколько копеек свою верхнюю юбку и кофточку.

Но все отказывались. Больно уж стары были юбка и кофточка. Кто-то, однако, сжалился и дал ей гривенник.

Танька тут же купила хлеба и поплелась назад к Кляче.

Странно было видеть среди бела дня женщину почти в одном белье, с рассыпанными по плечам волосами и с блуждающим взглядом.

Таньку провожали глазами. Многие смеялись.

– Ишь напилась! Легче, за фонарь держись! – острил и смеялся один угольщик.

– Отдай якорь, якорь отдай! – острил другой.

А Танька подвигалась, ничего не слушая и никого не замечая.

Вот эстакада и Кляча. Старуха вытянулась и лежит спокойно. Лицо у нее строгое. Глаза закрыты.

Над нею гнется и трещит эстакада под тяжестью проходящего поезда.

– Бабушка, хлеба хочешь? – нагнулась к ней Танька.