— А теперь я буду принимать исповедь, — сказал с фургона Гуилим.

Мы стояли с Джеком, без шапок, в кругу свечи, и я чувствовал, как дрожит Джек.

— Ты первый. — Палец Гуилима, такой яркий, будто он его поджег на свече, был устремлен в меня, и, подняв голову, я шагнул к амвону.

— Ну, исповедуйся, признавайся, — сказал Гуилим.

— В чем признаваться-то?

— Что делал, самое плохое.

Из-за меня выпороли Эдгара Рейнольдса, потому что я у него стащил домашний урок, я воровал у мамы из сумочки; я воровал из сумочки у Гуиннет; за три посещения библиотеки я украл там двенадцать книг и выбросил в парке; я выпил стакан своей мочи, чтобы узнать, какая она на вкус; я бил собаку палкой, пока она не упала на землю, и она лизала потом мою руку; я подглядывал с Дэном Джонсом в замочную скважину, как моется их работница; я порезал перочинным ножом коленку, вымазал кровью платок и сказал, что кровь из уха, и притворялся больным и пугал маму; я спустил брюки и так показался Джеку Уильямсу; я смотрел, как Билли Джонс насмерть забивал голубя кочергой, и я хохотал и потом блевал; мы с Седриком Уильямсом прокрались в дом к миссис Сэмюэлс и залили ей простыню чернилами.

Я сказал:

— Ничего я плохого не делал.

— Давай, давай исповедуйся, — сказал Гуилим. Он хмурился.

— Не могу! Не могу! — сказал я. — Ничего я плохого не делал.

— Исповедуйся!

— Не буду я! Не буду!

Джек заплакал. Сказал:

— Я хочу домой.

Гуилим открыл дверь часовни, и мы прошли за ним во двор, мимо черных, кособоких сараев, к дому, и Джек всю дорогу ревел.

Лежа вместе в постели, мы с Джеком исповедовались друг другу в грехах.

— Я тоже у матери из сумочки воровал. Там у неё фунтов этих!

— Сколько взял?

— Три пенни.

— А я один раз человека убил.