— Ври больше.

— Святой истинный крест. Я ему прямо в сердце стрельнул.

— А как его фамилия?

— Уильямс.

— Кровь текла?

Ручей плескался как будто о стены дома.

— Как из резаного поросенка, — сказал я.

У Джека высохли слезы.

— Не нравится мне твой Гуилим, он псих.

— Нет, не псих. Я у него в комнате как-то кучу стихов нашел. И все к девушкам. Он мне потом их показывал — так девчонок всех имена он на Бога переменил.

— Шибко верующий.

— Ничего не верующий, он с актрисами водится. С Корин Грифит знаком.

Мы оставили дверь открытой. Я люблю, когда дверь на ночь закрыта, по мне лучше привиденье увидеть, чем знать, что кто-то может войти к тебе в спальню; а Джек хотел, чтоб было открыто, и мы бросили монету, и выиграл он. Мы слышали, как громыхнула входная дверь и шаги протопали по коридору на кухню.

— Это дядя Джим.

— Он какой?

— Он — как лис, он ест поросят и цыплят.

Пол был тонкий, мы слышали каждый звук, скрип кресла неудалого барда, громыхание тарелок, голос Энни: «Ночь давно на дворе».

Я сказал:

— Он пьяный.

Мы затаились, надеясь услышать ссору.

Я сказал:

— Может, он тарелки швырять начнет.

Но Энни только тихонько журила его:

— Посмотрел бы ты на себя, Джим.

Он что-то ворчал.

— Одного поросенка не досчитались, — сказала Энни. — Ох, Джим, и как ты так можешь? У нас ничего уже нет, как нам теперь вывернуться?

— Деньги, деньги, деньги!

Я понял — он трубку зажег. Тут голос у Энни стал такой тихий, что мы ни слова не могли разобрать, а дядя сказал:

— Дала она тебе эти тридцать шиллингов?

— Это они про твою мать, — сказал я Джеку.

Энни долго говорила что-то тихим голосом, и мы ловили слова. Она сказала «миссис Уильямс», и «автомобиль», и «Джек», и «персики». Она, по-моему, плакала, на последнем слове голос у неё дрогнул и оборвался.