— А я на угольной куче стою, — сказал он и подождал гнева Патриции.

Она сказала:

— Не хочу я его видеть, сама иди.

— Нет, обязательно, обязательно пойдем вместе, надо же убедиться.

— Не хочу я убеждаться.

— Я не могу, не могу, Патриция, ну пойдем.

— Иди сама, он тебя ведь ждет.

— Ну, Патриция!

— А я лицом на углях лежу, — сказал он.

— Нет уж, сегодня твоя очередь. А я знать ничего не хочу. Буду думать, что он меня любит, и все.

— Ох, ну ладно тебе, Патриция! Ты идешь или нет? Мне надо послушать, что он скажет.

— Ладно. Через полчасика. Я тебя кликну.

— Иди скорей ко мне, — сказал мальчик. — Я чумазый, как Господь знает кто.

Патриция подбежала к угольной яме:

— Что за выражения! А ну немедленно слазь!

Бочки заскользили, Эдит исчезла.

— Чтоб больше я такого не слышала. Ой! А костюмчик-то! — И Патриция поволокла его в дом.

Она велела ему переодеться тут же у неё на глазах.

— А то мало ли…

Он снял брючки, прыгал вокруг нее, кричал:

— Погляди на меня, Патриция!

— Веди себя как следует, — сказала она, — а то в парк не возьму.

— Значит, я пойду в парк!

— Да, мы все пойдем, я, ты и соседская Эдит.

Он оделся поаккуратней, чтоб её не сердить, поплевал на руки, пригладил волосы. Она, кажется, не замечала, ни какой он аккуратный, ни какой он тихий. Стискивала свои большие руки, смотрела вниз, себе на брошку. Крупные, плотные руки-грабли, мощные пальцы и плечи широкие, мужские.

— Ну какой я? Удовлетворительный? — спросил он.

— Надо же, какое длинное слово, — сказала она и любовно его оглядела. Подняла, усадила на комод. — Ну вот, ты теперь с меня ростом.