И, задумавшись об острове, затерянном где-то в южных далях, он вспомнил о воде и почувствовал жажду. Платье Райанон шелестело, это было похоже на нежное журчание воды. Он подозвал ее к себе и коснулся выреза платья, ощутив воду на своих руках. «Воды», – попросил он и стал рассказывать, как в детстве лежал на скалах и его пальцы повторяли прохладные очертания озерной глади. Она принесла воду в стакане и держала стакан на уровне его глаз, чтобы он видел комнату сквозь преграду воды. Он не стал пить, и она отставила стакан в сторону. Он мысленно погрузился в прохладу морских глубин. Теперь, летним днем, сразу после полудня, ему опять хотелось, чтобы воды сомкнулись над ним, но чтобы он стал не островом, поднявшимся над водой, а зеленым уголком на дне и чтобы рассматривал там плывущие стены пещеры. Он подумал о каких-то бесстрастных словах и сочинил строчку об оливковом дереве, которое росло у озера. Но дерево было древом слов, а озеро рифмовалось с другим словом.
– Садись, почитай мне, Райанон.
– Сначала поешь, – сказала она и принесла еду.
Было невыносимо думать, что она спускалась на кухню и своими руками готовила ему пищу. Она уходила и возвращалась с едой так же просто, как ветхозаветная дева. Ее имя не значило ничего. От него веяло холодом. Она носила странное имя, похожее на библейское. Такая женщина омывала тело, снятое с креста, и ее прохладные, умелые пальцы прикасались к зияющим отверстиям, как десять благословений. Он мог бы крикнуть ей: «Постели душистой травы мне под руки. Твоя слюна будет мне благовонием».