– Что тебе почитать? – спросила она, присев наконец рядом с ним.
Он покачал головой, не слушая, что она читала, и, пока звучала ее речь, он не замечал ничего, кроме интонаций голоса.
Смерть снова отступила от его тела, и он закрыл глаза.
Никуда не деться ни от боли, ни от силуэтов смерти, занятых своим привычным делом, даже во мраке опущенных век.
«Разбудить тебя поцелуем?» – спросил Каллаган. Его рука остудила руку Питера.
«И все прокаженные обменивались поцелуями», – сказал Питер и задумался – а что же он имел в виду?
Райанон увидела, что он больше не слушал ее, и вышла на цыпочках.
Каллаган, оставшись один, наклонился над кроватью и расправил нежные кончики пальцев над глазами Питера.
– Настала ночь, – сказал он. – Куда мы сегодня отправимся?
Питер снова открыл глаза, увидел расправленные пальцы и свечи, рдеющие, словно головки маков. Страх и благословение снизошли на комнату.
«Не надо задувать свечи, – подумал он. – Пусть будет светло, еще светлее. Фитиль и воск никогда не должны иссякнуть. Пусть целый день и целую ночь три свечи, словно три девушки, рдеют над моей постелью. Пусть эти три девушки оберегают меня».
Первый огонек взметнулся и погас. Над вторым и третьим огоньками Каллаган вытянул серые губы. В комнате стало темно.
– Куда мы сегодня отправимся? – повторил он, но не стал ждать ответа, сбросил с кровати простыни и поднял Питера на руки. Его плащ, влажный и душистый, был совсем близко – у лица Питера.
– О, Каллаган, Каллаган, – сказал Питер, прижимаясь губами к черной ткани. Он чувствовал движения тела Каллагана, его мышцы, то напряженные, то расслабленные, покатую линию плеч, удары ступней по бегущей земле. Он прятал лицо от дуновения ветра, который пробивался сквозь слои глины и известковой почвы. Только когда ветви деревьев стали царапать его спину, он понял, что обнажен. Чтобы не закричать, он впился губами в потную складку кожи. Каллаган тоже был обнажен, как младенец.